Главное меню
Классическая проза
Уильям Фолкнер
(William Faulkner )
(1897-1962)
Главная arrow Очерк творчества arrow Забава или судьба? - Фолкнер. Очерк творчества

Забава или судьба? - Фолкнер. Очерк творчества

О начале своей литературной карьеры Фолкнер вспоминал по-разному. Наиболее популярен его рассказ о том, как, встретившись в 1925 году в Новом Орлеане со знаменитым уже тогда Шервудом Андерсоном и поразившись легкости, с которой тот пишет свои рассказы, он и сам решил стать писателем. Задумано -- сделано: написан был роман "Солдатская награда", который Андерсон обещал продвинуть в печать, при том, однако, условии, что ему не придется читать рукописи начинающего автора. Дабы окончательно подчеркнуть юмор ситуации, приводят обычно слова самого Фолкнера о том, что книга была написана "забавы ради". Как же после этого отнестись к ней всерьез? Но, весело излагая в интервью с корреспонденткой журнала "Paris Review" Джин Стайн подробности своего первого литературного причастия, писатель в то же примерно время (начало 50-х годов) писал предисловие к сборнику своих сочинений, где о начале пути сказано уже совсем иначе: "Я написал книгу (речь явно идет о первой книге. -- Н. А.), и обнаружилось, что писательство -- это мое проклятие, моя судьба" {21}. Так как же все-таки -- забава или судьба? Чем гадать, когда автор шутил, а когда говорил всерьез, прочитаем лучше саму книгу. Конечно, вещь это странная. Странная, помимо всего, именно как первая книга -- ведь в ней, можно сказать, вовсе не высказался личный опыт молодого художника.
Фолкнер очень стремился на первую мировую войну, которая в захолустном
городке американского Юга, с огромного расстояния, должно быть, казалась
молодому человеку призывного возраста занятием славным и романтическим (это
хорошо описано у Томаса Вулфа, чья юность прошла в тех же примерно местах:
Юджин Гант, герой романа "Оглянись на дом свой, Ангел", жгуче завидует тем
своим университетским товарищам, которым выпала удача отправиться в
сражающуюся Европу).
Стремился -- и не попал. Сначала его вовсе отказались зачислить на
курсы военных летчиков, потом все-таки (когда юный претендент пригрозил
поступить в немецкое училище) приняли в школу Британского королевского
военно-воздушного флота. Пока, однако, Фолкнер совершал в Канаде, где
базировалась эскадрилья, тренировочные вылеты, война окончилась, и молодой
офицер вернулся в 1919 году в родные края, так и не понюхав пороха.
Встретили его земляки по-разному. Иные (вспоминает младший брат писателя,
Джон Фолкнер) с восхищением приглядывались к офицерским шевронам на рукавах
мундира. Другим его военная служба казалась просто мальчишеской эскападой,
делом, не достойным серьезного мужчины. А родной дед так и вовсе
отказывался до поры встречаться с внуком: он был возмущен тем, что член
фолкнеровского семейства надел форменный китель офицера британских
вооруженных сил -- ведь, было дело, один из Фолкнеров сражался против
англичан -- во время конфликта 1810 года между Соединенными Штатами и
Англией. Все это, пожалуй, лишний раз доказывает, сколь чудовищно далеко,
не только географически, была от Оксфорда (Фолкнер же -- плоть от плоти его)
мировая бойня.
Тем удивительнее, что начал он, подобно многим сверстникам--собратьям
по профессии, свою писательскую жизнь с книги о войне. И если мерить ее
стандартами, узаконенными Хемингуэем, Олдингтоном, Ремарком, если читать ее
в привычных терминах литературы "потерянного поколения", то сразу надо
признать: роман не состоялся.
А как иначе и прочитаешь его?
Сюжет классический: с войны в родные края, на Юг, в Джорджию,
возвращается некто Дональд Мэхон -- человек душевно и физически конченный.
Невеста, которую он и узнать-то не может, в испуге отворачивается от него,
и тогда, как добровольную жертву, бремя забот об умирающем принимает на
себя (и даже отдает ему себя в жены) Маргарет Пауэрс, вдова убитого на
войне офицера: не видящая никакого смысла в дальнейшей жизни, она мучается
желанием хоть кому-то и в чем-то быть нужной. Пафос жертвенности столь
высок, столь стойко ощущение невозможности счастья, что и снова овдовев
(это вдовство, конечно, совершенно условно), героиня отказывается выйти за
Джо Гиллигана, еще одного выбитого войною из жизненной колеи человека,
который тоже ненадолго обретает смысл существования в помощи бедняге
Дональду.
Все это кажется безнадежно вторичным. Сюжетная формула не принадлежала
никому и принадлежала всем, но и в романе "Все люди враги", и в "И восходит
солнце", и в "Возвращении" она наполнялась реальным, очень болезненным
жизненным содержанием; в "Солдатской награде" же она осталась только
искусственной конструкцией.
Слова, слова, слова... "Двое сидели, ощущая чувство молчаливого
товарищества тех, чьи жизни, по чистому стечению обстоятельств, иронии
судьбы, оказались бессмысленными..." "Все еще молодая, она вновь должна
была пережить ужас расставания, страстного желания приникнуть к чему-либо
осязаемому в этом черном мире -- несмотря ни на какую там войну... О боже,
боже. Что за гнусную шутку сыграл ты со мной. Ей вспомнились те ночи, когда
они вдвоем пытались стереть все завтрашние дни мира".
В то же примерно время другой литературный герой говорил так: "Меня
всегда приводят в смущение слова "священный, славный, жертва"... ничего
священного я не видел, и то, что считалось славным, не заслуживало славы".
Никогда Фолкнер не принимал словесной сдержанности Хемингуэя -- смело
обращался к самым ярким образам, самым возвышенным параллелям. И получалось
-- ибо в слове сказывалась вполне определенная историческая и
психологическая реальность. Но -- другая реальность. Применительно же к тому
жизненному содержанию, что отразилось в литературе "потерянного поколения",
Хемингуэй был прав, и стилистика "Солдатской награды" только подтверждает
это: "грустная ирония судьбы", "ужас расставания", "черный мир" звучат
совершенно фальшиво, если предположить, что писатель хочет передать
ощущения людей, действительно прошедших сквозь жестокий опыт войны.
Но в том-то все и дело, что для Фолкнера этот опыт был совершенно не
важен! И не только потому, что самому писателю испытать его не случилось.
Фолкнер родился через тридцать с лишним лет по окончании другой войны --
Гражданской, но вот она-то и ее последствия резко повлияли на его душевный
склад; она -- непрекращающееся личное переживание, ибо, как сказано в
"Осквернителе праха", "для каждого южанина не однажды, а когда бы он ни
пожелал, наступает минута, когда еще не пробило два часа в тот июльский
день 1863 года: дивизии за оградой наготове, пушки, укрытые в лесу,
наведены, свернутые знамена распущены, чтобы сразу взвиться, и сам Пикетт,
в своем завитом парике, с длинными напомаженными локонами, в одной руке
шляпа, в другой шпага, стоит, глядя на гребень холма, и ждет команды
Лонгстрита..."
Вот это тон, это чувство -- не то что выспренность "ужаса расставании"
или протокольная сухость "общества, уставшего от войны".
А откуда и взяться искренности чувства, если оно, это общество,
писателя, повторяю, нимало не волнует? Что действительно важно для него уже
в "Солдатской награде", что существенно с точки зрения дальнейшего движения
писателя в литературе, так это изображение человека в критической, крайней
ситуации. Он и впредь будет бежать нормальности и дальше не устанет
воздвигать перед своими героями немыслимые препятствия, подвергать их
человеческую сущность самым страшным испытаниям -- но только в
йокнопатофском цикле эти преграды будут вырастать на родной героям почве,
они, хоть и увеличенные чудовищно в масштабах, всегда будут связаны с
реальным прошлым и настоящим живых людей.
В первом же своем романе Фолкнер взял ситуацию, для себя случайную,
важную лишь своим результатом -- потому и получились такими бледными,
бесплотными судьбы персонажей (стиль книги вернее всего об этом
свидетельствует). Чувствуется, сколь сильно мешает автору сюжет - ему нужно
исследовать человека на переломе, уже здесь, сразу же, затвердить мысль о
его несгибаемости, но причины трагедии, к которым вновь и вновь приходится
возвращаться (писатель сам выбрал условия игры), ему неинтересны, и это,
конечно, мешает решению художественной задачи. Вот и распадается книга-то
на письма влюбленного в миссис Пауэрс кадета Джулиана Хау, из которых
встает довольно непривлекательный, но в целом никакой, в повествовании
служебный, облик человека, приспосабливающегося к коммерческим нравам
послевоенной Америки, то на описания вечеринок, где в пустой болтовне
убивают время городские обыватели (надо же противопоставить их покойный быт
катастрофической напряженности жизни тех, кто вернулся с войны), то на
мрачноватые беседы Маргарет Пауэрс с Джо Гиллиганом, написанные в вовсе уж
несвойственном Фолкнеру стиле: недоговоренность, скептическая усмешка,
сокрытие чувства иронией --ну, прямо Хемингуэй. То, наконец, на странные
пассажи, не имеющие по видимости никакого отношения к главной истории
романа и отдающие претензией и не вполне безупречным вкусом.
Но, между прочим, именно эти пассажи, усугубляя дробность книги,
представляют интерес с точки зрения последующего Фолкнера, содержат в себе
зародыш тех тем и образов, что будут преследовать писателя всю жизнь.
"Секс и смерть: вход в мир и выход из него. Как неразделимо мы связаны
с ними! В юности извлекают нас из праха, в старости вновь погружают во
прах... Когда еще сексуальные инстинкты бывают столь сильны, как во время
войны, или голода, или потопа, или пожара?"
Конечно, это очень слабо написано, здесь и намека нет на живое
чувство, да и вообще перед нами скорее заготовка, заметка на память. Но
пройдет совсем немного времени, и символы, здесь обозначенные, развернутся
в трагедию Квентина Компсона, выплеснутся в яростной словесной стихии его
переживаний. Что же касается "войны, голода, потопа, пожара", то они, как
обобщенное выражение человеческих несчастий и страданий, вообще станут
судьбой всех фолкнеровских героев.
Еще пример: "Как мы, в последнем счете, распоряжаемся деньгами и
вещами? В конце концов превращаем их в гигантский музей и банк, наполненный
ненужными и бесполезными предметами. А ведь это стало проклятием нашей
цивилизации: Вещи, Собственность, в чьих рабов мы уже давно
превратились..." Снова -- бесцветная публицистика, и снова -- глядя вперед •--
мы обнаруживаем мощное, страстное развитие обозначенной здесь темы в
изображении судьбы Айка Маккаслина, да и не только его судьбы.
Мне думается, присутствие этих вот (столь легко, к сожалению,
извлекаемых из художественной ткани романа) деталей доказывает две вещи.
Во-первых, писание "Солдатской награды" было для автора все же не забавой,
а уже судьбой. И во-вторых, найдя основную модель своей художественной
системы: человек перед лицом катастрофы,-- нащупав даже некоторые конкретные
варианты этой ситуации, писатель избрал неподходящие, слишком общие, не ему
лично принадлежащие инструменты для ее построения. Роман поэтому получился
слабым, но через такую неудачу Фолкнеру надо было пройти.
О "Москитах" (1927) --второй крупной вещи писателя -- этого не скажешь.
Впоследствии Фолкнер разовьет целую теорию писательского труда как
серии "поражений". "Быть может,-- скажет он,-- это только хорошо, что мы
обречены на поражение, ибо, пока мы терпим его, пока кровь течет по жилам,
мы не оставим попыток; когда же мы осуществим свою мечту, завершим форму,
достигнем высшего пика совершенства, нам не останется ничего, кроме как
перейти черту и покончить жизнь самоубийством"{22}.
Истинными "поражениями" были, конечно, "Шум и ярость", "Свет в
августе", "Деревушка", некоторые другие книги. В "Солдатской награде"
ощутим только намек на "поражение"; "Москиты" же были неудачей в прямом
смысле слова.
В середине 20-х годов Фолкнер, подобно многим американцам, отправился
в Европу. Но быт парижской богемы оказался ему чужд. Он так и не смог
понять, что на левом берегу Сены идет серьезная духовная и литературная
жизнь, что соотечественники его отнюдь не прожигают тут время, но
мучительно пытаются найти новую художественную формулу мира -- мира,
обманувшего их мечты и ожидания. В круг существования Брет Эшли и Тома
Бьюкенена он, должно быть, включил -- поспешно и несправедливо -- и их
создателей -- Хемингуэя и Фитцджеральда (с которыми, впрочем, не был знаком
и которые, вместе с другими, сливались для него в одно безымянное Лицо --
писателя-эмигранта). Их-то жизнь и работа как раз и казались ему забавой --
"деревенский парень", привыкший относиться ко всему основательно и
серьезно; согласиться с этим не желал. Да, впрочем, и позже, когда ему
открылись действительные масштабы сделанного Хемингуэем, все равно Фолкнер
не смог принять ни мира героев своего знаменитого соотечественника, ни их
жизненной философии. Хорошо об этом написал тот же П. Палиевский: "У
Хемингуэя человек решил, что положение безнадежно, но действует, потому что
так велит ему его человеческий долг. Никто из "людей Фолкнера" и пальцем бы
не пошевелил, если бы думал что-либо подобное. Любой из них убежден, что он
по меньшей мере равен всем силам мира, и с недоступной, непонятной этим
силам дерзостью начинает их сокрушать"{23}.
Получился парадокс: в первом же своем произведении Фолкнер (сам того
не желая) последовал тому стереотипу, который был ему и жизненно и
художественно чужд. И как бы дал основания причислить себя к "потерянному
поколению".
"Москиты" кажутся поэтому своего рода попыткой оправдания, декларацией
разрыва с неприемлемым способом бытия, утверждением собственной
независимости от "потерянных".
Книга написана с претензией на сатиру -- Фолкнер явно хочет посрамить
своих героев--артистическую богему Нового Орлеана, всех этих непризнанных
скульпторов, писателей, живописцев, создающих в затворничестве свои
"великие" творения. На самом же деле -- жизнь их пуста и легковесна... как
прогулка на яхте, описание которой и составляет сюжет книги. Совершенно
мнимый, чисто словесный характер носит и их протест против буржуазности,
стремящейся подчинить себе дух художника,-- недаром богатой патронессе юных
гениев столь легко удается сломить их сопротивление и собрать на борту
своего роскошного судна.
Задел тут, конечно, Фолкнер тему огромную, исключительно болезненную
для художника, работающего в условиях буржуазной цивилизации. Скажем, если
писать книгу о жизни фолкнеровского современника -- Скотта Фитцджералда, то
получится как раз рассказ о трагедии таланта, не устоявшего перед искусом
материального успеха, погибшего под бременем "американской мечты". Многие
большие художники XX века разрабатывали эту проблему сильно и глубоко.
Адриану Леверкюну и Жану Кристофу, прустовскому Марселю и Стивену Дедалусу
из "Улисса", Юджину Витле (Драйзер, "Гений")-- всем им приходилось вступать
в жестокий, по-разному разрешавшийся конфликт с чуждым, враждебным поэзии
миром буржуазности. Но у Фолкнера конфликта-то как раз и не получается. Ибо
он именно -- только задел проблему: слишком уж был озабочен сиюминутной
задачей развенчания богемы. Соответственно этому и строил книгу,
представляющую собой свободный монтаж необязательных приключений, пустой
салонной болтовни, претенциозных разглагольствований о высокой миссии
художника. Все это и должно было как раз обнаружить внутреннюю пустоту
героев.
Но на роман -- большую эпическую форму-- этого явно не хватает. В
какой-то момент неизбежно возникает ощущение повторяемости ситуаций,
повествование застывает на месте, происходит чисто количественное
накопление материала. Возможно чувствуя это, Фолкнер и стремится углубить
смысл рассказываемой истории, придать ему род философичности. Но
оборачиваются такие попытки -- случай у этого писателя редчайший -- холодной
риторикой, а то и просто безвкусицей. "Звезды медленно загорались,
напоминая бледные увядшие гардении..." "За окном, подобно стареющей, но все
еще прекрасной куртизанке, лежал, погруженный в вялые размышления, Новый
Орлеан..." "Миссис Мурир вздохнула, ощущая свой возраст, внутреннюю
неизбежность тьмы и смерти". Подобного рода пассажи с безжалостной
наглядностью выдают мелкость и незначительность содержания книги.
Одного презрения для искусства оказалось мало. Остро ощущалась
потребность в своей теме. В поисках ее Фолкнер вернулся домой, в городок
Оксфорд, в недра "глубокого Юга" Америки.

 

Фотогалерея

Статьи


Американский романист и новеллист Уильям Катберт Фолкнер родился в Нью-Олбани (штат Миссисипи). Он был старшим из четырех сыновей управляющего делами университета Марри Чарлза Фолкнера и Мод (Батлер) ...


Я думаю, что этой премией награжден не я, как частное лицо, но мой труд - труд всей моей жизни, творимый в муках и поте человеческого духа, труд осуществляемый не ради славы и, уж конечно, не ради д...


Умерший в сентябре 1962 года в возрасте шестидесяти пяти лет Уильям Фолкнер принадлежит к видным мастерам новой американской прозы, которая стала известна в Европе с 1920-х годов и в 1930-х годах по...


Трилогия Фолкнера посвящена социальному возвышению семейства Сноупсов, американцев-южан, историю которых писатель начинает с 90-х годов прошлого столетия (а если считать эпизодические экскурсы в про...


Фолкнер не раз в своих романах и рассказах обращается к йокнапатофским "мужикам". Но только в трилогии он пытается осмыслить их  судьбу в связи с общими тенденциями американской жизни...


В своих романах о Сноупсах Фолкнер вынашивает определение "сноупсизма" или "сноупсовщины" как комплекса агрессивных  разрушительных сил в американской жизни. "Сноупсовщ...


В родном городе выдающегося американского писателя Уильяма Фолкнера - Оксфорде любят рассказывать про своего великого земляка анекдоты. Вот один из них. Получив как-то из продуктовой лавки счет, писат...

Очерк творчества писателя


Открывая едва ли не любой из фолкнеровских романов, сразу ощущаешь, что попал в страну обширную, значительную, богатую, в  страну, живущую предельно напряженной жизнью, страну, проблемы которой...


О начале своей литературной карьеры Фолкнер вспоминал по-разному. Наиболее популярен его рассказ о том, как, встретившись в 1925 году в Новом Орлеане со знаменитым уже тогда Шервудом Андерсоном и по...


Европа не только оттолкнула Фолкнера -- она и напугала его. Он обнаружил в ней душевный надлом, крах, кризис. В этой обстановке только еще сильнее обострились воспоминания о родных краях, о мирном у...


В незаконченной своей книге "Там, за холмами" младший современник Фолкнера, Томас Вулф писал: "Странным образом война (Гражданская.-- Н. А.) из дела оконченного и забытого, ушедшего в...


С тех пор, как в 1750 году Жан-Жак Руссо опубликовал трактат "О влиянии искусства и науки на нравы", проблема соотношения прогресса технического и прогресса этического вновь и вновь встает ...


Романы Фолкнера часто называют экспериментальными, имея в виду их необычную, странную форму. Это, конечно, прежде всего бросается в глаза. Но только ставил он эксперимент куда более ответственный и ...


Творчество Уильяма Фолкнера -- постоянно движущаяся система. Остановок, законченности сделанного он не знал. И все-таки последнее двадцатилетие литературной работы отмечено, хоть и не вполне решител...

Доктор Мартино и другие рассказы
Трилогия о Сноупсах
Поиск по сайту
Поиск по книгам:


Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск